Луганский В. (Владимир Даль) [Рец. на:] Малороссийские повести, рассказываемые Грицьком Основьяненком (1835)

 
 

Луганский В. (Владимир Даль) [Рец. на:] Малороссийские повести, рассказываемые Грицьком Основьяненком (1835)




Язык малороссов имеет большое преимущество перед русским языком, в области той отрасли словесности, которую именем простодушной отличают от так называемой чувствительной. Если всю изящную словесность разделить, как Шиллер это сделал, на наивную и сентиментальную, то быт и язык Украины присвоивают себе преимущественно первую. Отчего? Быт малороссов прост, ум не туп, воображение игриво, шутки отзываются какою-то негою и ленью; язык, в окончаниях слов и в самом образовании и сочетании их, имеет что-то детское, милое, гибкое, напоминающее нам некоторые славянские наречия - сербское, болгарское - которые как-то поражают нас простотою прадедовских времен; - кажется, мы слушаем предков своих. Кроме этого, у нас, русских, простолюдин говорит одним языком; разговорный язык, пестрый, несвязный и не совсем ясный, другой, а книжный, разделяющийся еще, по слогу, на высокий, низкий, средний, шуточный, важный и прочее - опять вовсе иной; язык малороссов, напротив того, сохранил всю девственную простоту свою и силу, и всюду себе равен. Трудно написать по-русски книгу, о каком бы то ни было предмете, чтобы ее понял каждый мужик, ясно, как то, что он сам говорит; таким языком у нас, доселе по крайней мере, ничего не написано: задача эта не разгадана. Между тем, возьмите любое малороссийское письмо, читайте его чумакам, дивчатам, парубкам, кому хотите: если предмет не будет выходить из круга их понятий, то язык и смысл целого будет им понятен вполне. Вот от чего неподражаемая простота и естественность в рассказе; натяжек, без которых мы писать не умудримся, нет; облагороженный язык народа силен, ясен, прост, богат на мелочи, на шутки, ему доступные, а - подделать всего этого невозможно.

 

Итак, не знаю, можно и должно ли говорить, что для нас язык малороссов не нужен, что воскрешать его не к чему, и проч. Разве есть на свете язык - живой или мертвый - которым люди говорят или говорили, плакались или радовались, и который бы не стоил внимания нашего? А если еще и поныне сотни тысяч людей говорят этим языком, да если язык этот еще и наш, кровный, родной, братский, одного с русским корня, так неужели он и тогда еще для нас лишний? По-моему, не только можно им заниматься для удовольствия и любопытства, - должно изучать его, как пособие нашего языка. Я, например, нисколько не призадумаюсь перенять у украинцев выражения: нисенитница, залицаться, женихаться, если вздумаю заменить чем-либо обороты: ни то ни се; заглядывать кому-либо мимоходом в лицо; волочиться, с добрым намерением - и прочее. Всякому на то своя власть и воля; но, судя здраво, нет причины для чего бы не принять коротких, сильных, ясных и выразительных выражений земляков моих, если они т. е. не земляки, а выражения, неудобопереводимы и вполне соответствуют духу языка нашего, так, что по совести тут не чего переводить, а должно только изменить малороссийский выговор на русский. Можно насчитать также и целые обороты, употребительные в малороссийском языке, и удобоприменяемые к русскому.

 

Я знаю несколько и польский язык, а потому позволю себе заметить, что, по-моему, нет в нем для русского той надобности, как в малороссийском; не говорю, чтобы нам не было нужды до него, но язык Украины для нас важнее. Польский язык слишком удалился, перемешался и переродился, смешался с западными языками; это, употребляя известное и пригожее малороссийское выражение переводня славянского корня, в которой уже более половины немецких и латинских слов.

 

Не смею также советовать никому браться за перевод повестей Основьяненка на русский; это также вышла бы переводня, а не перевод. Их надобно читать в подлиннике, и читать, право, немудрено. Я на днях читал их, например, в образованном кругу женщин, которых часть не знала вовсе по-малороссийски. При первой странице все восклицали: что это такое? Ми ни слова не понимаем! Потом начали останавливать меня реже, спрашивая только объяснения, на то, на другое; а потом стали вслушиваться внимательно; и когда я, после первой четверти рассказа или повести хотел кончить - все просили в голос продолжать, уверяя, что уже почти все понимают, и мы читали книжку Основьяненка четыре вечера сряду, доколе ни кончили ее всю, от доски до доски. Стоит ли переводить, и - искажать книгу, которую так легко понимать в подлиннике, и тешиться и радоваться неподражаемою простотою оборотов и выражений?

 

В трех повестях Основьяненка не наткнулся я ни на одно шероховатое место, не видал не одной натяжки, ни в действии, ни в рассказе. Если сам Основьяненко заставит меня помудровать над его рассказами, то скажу, что я бы дал им иное заглавие, а именно, не русское, а малороссийское; да еще сократил бы, может быть, несколько, кой-какие явления в Марусе, и то потому только, что не сумел бы рассказать всего этого так мастерски, как он. Далее не знаю к чему придраться, - ей, ей не знаю. Основьяненко великий мастер своего дела: если Кузьма Трофимович его мастерски писал портреты, с ведра, со свиньи, да с поповой кобылы - то Григорий Федорович далеко превзошел его в писании портретов со всего, что только есть крещеного или живого и неживого на православной Украине. У него каждое лицо написано с такою живостью, что я встречал подобные патреты только в живописи Марлинского и Крылова. Пусть я буду без вины виноват, коли это неправда! А как мастерски выведены и сведены концы - как просто и замысловато выставлен быт и все обычаи малороссов - в каком совершенстве и чистоте сохранен язык их, который, во многих опытах земляков наших, искажен; - с каким неподражаемым искусством Основьяненко заставляет иногда хохлов своих говорить по-русски, по-московски, чтобы тем показать, что они у него люди бывалые... все это надобно видеть в подлиннике, а не в переводе. Сверх того, Основьяненко первый, покусившийся обработывать предметы свои на малороссийском языке не на изнанку, а на лицо.

Чтобы дать тем, которые еще не читали повестей Основьяненка, мерило, или как говорят на Волге, находку, чтобы они знали, на какой аршин их мерять, скажу, что: Салдацький патрет, Марусю и Мертвецький Велыкдень, надобно поставить на одну полку с немцами Асмусом и Гебелем. Почему нельзя переводить последнего со швейцарское на немецкое наречие - я впрочем знаю, что он переведен - потому самому нельзя и Основьяненка перелагать с малороссийского на русское: простота и самобытность швейцарского и украинского языков неподражаемы, недостижимы в переводе. Некто назвал у нас, в повременном издании своем, Гебеля милым болтуном, и - только; я истинно и глубоко уважаю заслуги и даже вкус и разборы этого писателя; но - виноват - в этом случае с ним вовсе несогласен. На людей, которые держатся одного с ним мнения, повести Основьяненка не сделают того разительного впечатления, как на нас, перечитывающих Гебеля и Асмуса двадцать раз, и всегда с новым удовольствием. Заметим еще и то: нравственность, которую Грыцько поселяет между земляками своими посредством этих рассказов - достойна всякого уважения; а уменье его, делать это неприметно и без малейших натяжек, достойно искренней благодарности, и ручается за хороший успех: человек ничего так не боится, как голых наставлений, нагих поучений; добрый пример, напротив, и незаметно скрытые в притчах и в самом действии лиц добрые советы и нравоучения - принимаются усердно и, втихомолку, исполняются на самом деле.

 

Для разбирателей, которые берутся не за свое дело, написал Грицько Латынску побрехеньку: Салдацкий патрет. И Грицько будет сидеть за книжицей своей, как Кузьма за патретом, и будет говорить, выглядывая: Швец! знай свое шевство, а у кравецство не мешайся! то есть: коли-де кто дельное и толковое что укажет, так повинюсь и поправлю; а коли станете судить и вкривь и вкось, так я скажу вам, по нашему, зась!

 

И жаль, и досадно, коли малороссийский язык устрашит читателей наших, и коли по этому одному не признают цены повестей Основьяненка, а на совестный суд, видно, надеяться нечего. Грицько Основьяненко, праводушный человек по своему искусству. Не хочу и не стану разбирать письма его от ковыки до ковыки; не мое это дело, да и не думаю, чтобы кому от этого прибыло. На тех, которые берутся за народную, а следовательно родную книгу, по нужде и по крайности, словом, которых желудок не варит еще ничего доморощенного - на тех не угодишь, и их не вразумить; дети их будут, авось, поумнее, - а горбатого исправит могила. Но если бы доброхотная речь моя заставила поверить мне на слово ту половину читателей, которая, прислушиваясь иногда к шуму, говору, крику и разноголосице нашего письмословного судилища, отворачивается и бежит от него, заткнув уши, не зная, и не находя никаких более примет, по коим бы можно сверять и признавать правду и неправду; если бы хотя один добрый человек, поверив честной подписи моей, прочел книжку, о которой я говорю - и прочел бы ее, коли он не природный малоросс, со вниманием, или, еще лучше, стал бы слушать, как читает малоросс - и сказал бы после: правду сказывал казак - так с меня и довольно, и пусть после того метаются на меня кому и сколько угодно и пригоже - не отзовусь. Я сам новичок на письме; я сам еще нуждаюсь в добром отзыве присяжных браковщиков, знаю также, что меня ожидает вперед за такую речь, как я теперь повел - но, ей ей, совести казачьей больно молчать; делайте со мною, что знаете - я стану делать, чего покинуть не могу.

 

Когда написал я это, то пришло мне на ум небольшое приключение, виденное и нажитое мною на веку своем - взбрело на ум, может быть, по сходству нынешнего и тогдашнего положения моего.

Я был однажды позван на небольшой свадебный пир. Старик выдавал дочь, и звал встречного и поперечного, и поймав за руку, отбирал честное слово, что будешь. Так попался и я, и много народу опричь меня. Начало свадьбы было и доброе и честное; а там как нашло туда и шушвали и всякой всячины, а старик все зазывал да приговаривал: милости просим! да, знай, гнал поднос за подносом в круговую - то, оглянуться не успели, как нескольких человек, зашедших видно со двора, с холоду, на тепле поразобрало, и с мига на миг ожидали мы беды. И не миновали: один гость растворил дверь в сени, для того, что ему стало душно; другой, надо быть немец, боялся простуды, за себя ли, за пару ли свою, и стал двери затворять; завязалась небольшая неприятность, которая однако же, ко всеобщей потехе, вскоре развязалась парою - не при вас будь сказано - добрых заушин. Слово за словом, то есть: подзатыльник за подзатыльником, и крупный разговор сделался довольно общим; кто, желая разнять супротивников, сам попадался под сорвавшуюся с того, либо с другого, десницу; кто начнет, засучив рукава, мстить богатырски за брата или друга - словом, недоумение разливалось огненной волной по всему плясовому покою, и личность зрителей была не в безопасности.

В это время глянул я на соседа своего, человека почтенных лет и наружности, который сидел, за недостатком употребительнейшего седалища, на огромном, окованном сундуке. Он доставал, втихомолку, не оглядываясь и не роняя словечка, из жилеточного кармана своего, крестик за крестиком, медальку за медалькою, и навешивал их чинно и спокойно в петлицы черного фрака своего. Потом просидел молча и сложив руки, до окончания зрелища, и до очистки дверей от толкотни и давки - взял шляпу и отправился домой.

 

Если следовать у нас приглашению или призыву письмословного звания своего, и высказать, раз, другой, по совести и убеждению, что тебе вздумается, то и гляди, попадешь в такую потасовку, что, опамятовавшись на чужом пиру с похмелья, спохватишься, как бы только отчураться, отмолиться, во что бы приодеться, чтобыблагородства твоего не запамятовали, чтобы не досталось, как иному, на свадьбе, где начало было доброе, да исход поган!

 

Благое дело, коли знающий и добросовестный человек надоумит нас, темных людей, что читать, чего не читать - а между тем, ей, ей, мало славы тому, кто пописывает и судит и рядит и оценку кладет, по каким-либо посторонним видам, хоть бы, например, для того, чтобы порассмешить читателей; чтобы какой-нибудь наш брат, сидя с трубкою в зубах, да с журнальцем, сказал: То-то остряк! Уж что словечко повыронит - то словно пальцем под бока ковырнет!!! Знаете ли что, господа? Не дай Бог мне затронить никого, я этого не хочу; я сам боюсь, говорю, помазка вашего, как огня - но можно мимоходом мазнуть по спине и честного человека: и будут школяры смеяться на улице на него; усмехнется ину пору, может статься, и порядочный человек, нехотя согрешит - а что он скажет вам, пересмеявшись? Не хочу того и пересказывать - сами догадаетесь. А знаете ли еще что? Чтобы навести худую славу на девушку, не нужно идти на базар и кричать с помосту, на весь народ: такая-то сделала то и то; совсем нет: в потемках лучшие гулючки; чтобы обесславить девушку, довольно, к месту и вовремя, покачать головою, пожать плечами, скорчить такую-сякую рожицу - и - замолчать; и этого довольно. Да что ж вам, господа, в этом за слава? Какая прибыль? Разве душа на том свете не нужна? Или все это шуточки, для смеха и потехи зрителей, раёчной команды? Шутите, коли вас, весельчаков, на это станет; шутите, господа! что с вами, с весельчаками, станешь делать!

В заключение скажу только, что я Грицька Основьяненка, который подарил и мне одну повесть свою, не знаю в глаза, он мне ни сват, ни брат, ни кум.

 

В. Луганский.

 

 

Луганский В. [Рец. на:] Малороссийские повести, рассказываемые Грицьком Основьяненком. Кн. 1. М. 1834 // Северная пчела. 1835. № 17. С. 65‒66, 67.



Обновлен 02 янв 2019. Создан 16 апр 2018